Каждый стих — дитя любви...
М.И. Цветаева
Редкий поэт обладал такой цельностью и абсолютным сходством с лирическим героем своих стихов, как Марина Цветаева. Мало кто умел и умеет сохранить максимализм, который принято называть юношеским, всю жизнь: так неумело, нелепо, вызывающе с точки зрения обывателя жить и так блестяще, щедро, плодотворно писать.
Вглядимся в фотографии юной Марины. Какое несходство! Крупная, причесанная гладко девочка в очках рядом с отцом (1909), коктебельский сорванец в шароварах и тюбетейке (1911), мечтательная юная дама с кольцами на смуглых пальцах (знаменитые цветаевские серебряные «кольцы») — это уже 1913 год. А дальше — челка, сигарета, и все большая резкость черт, и насмешливая зоркость взгляда — куда угодно, только не в объектив фотоаппарата... В ранней лирике Цветаевой словно бы отразился поиск облика, поиск внешней оболочки для выплескивающейся души:
Кто создан из камня, кто создан из глины, —
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело — измена, мне имя — Марина,
Я — бренная пена морская.
И в любовных стихах Цветаева предстает то юной тарусской тургеневской или, вернее, бунинской барышней:
Не целуй! Скажу тебе, как другу:
Целовать не надо у Оки!
Почему по скошенному лугу
Не помчаться наперегонки?
То — опытной кокеткой, польской панной (в ее предках текла польская кровь) — обворожительной и легкомысленной!
Но облик мой — невинно-розов,
— Что ни скажи! —
Я виртуоз из виртуозов
В искусстве лжи.
Это — еще игра. Но в игре проскальзывает то неумолимо-цветаевское, неподдающееся, отталкивающее от нее людей, разбивающее все любови, как прибой (и о любимых — разбивающееся!). Марина рано догадалась, что размеры ее чувств раздражают людей, устроенных иначе:
Что же мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший — сер!
Где вдохновенье хранят, как в термосе!
С этой безмерностью
В мире мер?!
Но высшая любовь и нежность Цветаевой — сродни материнской, всепрощающей, не мечтающей удержать:
Материнское — сквозь сон — ухо.
У меня к тебе наклон слуха…….
У меня к тебе наклон лба,
Дозирающего верховья.
У меня к тебе наклон крови
К сердцу...
Есть в душевном мире Цветаевой чувство, присущее только щедрой и высокой душе, — чувство восхищения прекрасным в человеке. Этим светлым ликующим восхищением пронизаны ее стихи к О. Мандельштаму:
Я знаю: наш дар — неравен.
Мой голос впервые — тих.
Что Вам, молодой Державин,
Мой невоспитанный стих!
Иногда Цветаева могла и преувеличивать достоинства того, о ком писала. И за очарованностью следовало разочарование — горькое и безудержное:
Как живется вам с простою
Женщиною? Без божеств?
Это стихотворение называется «Попытка ревности». Иногда кажется, что Цветаева ревновала любимых не к себе — земной, плотской, обыкновенной, а к своему отвергнутому дару, к поэзии:
О первая ревность, о первый яд
Змеиный — под грудью левой!
В высокое небо вперенный взгляд!
Адам, проглядевший Еву!
К Цветаевой как будто приходит горькое осознание того, что счастливой любви не будет именно потому, что она — поэт, имеющий крылья, крыльями, размахом их — пугающий:
Как правая и левая рука —
Твоя душа моей душе близка.
Мы смежены, блаженно и тепло,
Как правое и левое крыло.
Но вихрь встает — и бездна пролегла
От правого — до левого крыла!
В расставаниях Цветаевой есть гордость не просто Женщины, но творца:
Ищи себе доверчивых подруг,
Не выправивших чуда на число.
Ее увлечения всегда были тем топливом, из которого загорались стихи — любые, не только любовные. Марина Цветаева не могла существовать как поэт иначе, чем снова и снова увлекаясь, восторгаясь, пытаясь поднять возлюбленного до своих высот:
Никогда не узнаешь, что жгу, что трачу
— Сердец перебой —
На груди твоей нежной, пустой, горячей,
Гордец дорогой.
Никогда не узнаешь, каких не-наших
Бурь — следы сцеловал!
Не гора, не овраг, не стена, не насыпь:
Души перевал.
Да, каждая любовь Цветаевой — это действительно «перевал» души — по высоте, по накалу, по разреженности воздуха — как в горах. Примеряя различные облики, говоря разными голосами, Цветаева всегда оставалась женщиной XX века — сильной и равной мужчине — по активности, по муке, по откровенности. Возлюбленная, не только отдающая тело и душу, не только подставляющая плечо и протягавающая руку, но еще и поднимающая другого до своего уровня, открывающая путь — в небо. И открывающая самый главный — грозный и прекрасный — лик любви:
Я тебя высоко любила:
Я себя схоронила в небе!