Те, кто отправлялся на фронты Великой
Отечественной войны, на подвиг, не были суперменами из сегодняшних американских кинобоевиков с квадратными челюстями, обвешанными десятками «стволов», которые, не моргнув глазом, за несколько минут расправляются с целыми взводами врагов. Это были обычные люди, как, скажем, наши соседи по дому.
Совершившие подвиги в 1941—1945 годах — не титаны, не герои от рождения, а просто «ребята» с «вихрастыми висками» и «мальчишескими глазами». О них в своей поэме «Василий Теркин» Александр Трифонович Твардовский сказал так:
Поглядеть — и впрямь — ребята!
Как, по правде, желторот,
Холостой ли он, женатый,
Этот стриженый народ.
В начале главы «Переправа» эти ребята показаны не в испытаниях жестокой битвы, а в тяжелом труде, требующем напряжения всех физических сил: «Налегли, гребут, потея, управляются с шестом»: И уж совсем «по-домашнему» воспринимаются сначала и детали боевой обстановки:
Как плоты, пошли понтоны,
Громыхнул один, другой
Басовым, железным тоном,
Точно крыша под ногой.
В дальнейшем же речь поэта поднимается до лирического пафоса. На лицах бойцов лежит отсвет героизма, а в простоте и даже обыденности прозревается величие — в их ратном труде воплощены славные традиции русских воинов прошедших столетий:
Но уже идут ребята,
На войне живут бойцы...
Тем путем идут суровым,
Что и двести лет назад
Проходил с ружьем кремневым
Русский труженик-солдат.
Опасная переправа предстает как символ сурового пути к победе, которую всегда добывал в бою этот русский солдат, защищавший свое отечество.
На войне ни дня, ни часа
Не живет он без приказа,
И не может испокон
Без приказа командира
Ни сменить свою квартиру,
Ни сменить портянки он.
Ни жениться, ни влюбиться
Он не может, — нету прав,
Ни уехать за границу
От любви, как бывший граф.
Юмор последних строк, как на войне, так и в мирной жизни, поднимает настроение, вселяет оптимизм и веру в будущее. Но, конечно же, он никогда не восполнит горькую утрату тех, для кого та война была просто трудной работой:
Кому память, кому слава,
Кому темная вода, —
Ни приметы, ни следа...